Электронная библиотека

государю. Алексей Петрович знал меня еще свитским офицером; мы знакомы с

ним с Кульм-ского поля. Здесь он был всегда ко мне очень хорош, и потому

посещение мое не могло для него быть новостию. Значительно улыбнувшись, он

сказал:

- Вижу, вижу, Евстафий Иванович, ты крадешься под мое сердце!

Обыкновенно ты входишь ко мне как на батарею, а теперь чуть ступаешь на

цыпочках, - это недаром: я уверен, что с просьбой за Аммалата!

- Вы угадали, - отвечал я Алексею Петровичу, не зная, с чего начать.

- Садись же и потолкуем о том, - произнес он; потом, помолчав минуты

две, дружески сказал мне: - Я знаю, что про меня идет слава, будто жизнь

людей для меня игрушка, кровь их - вода. Самые жестокие завоеватели

скрывали под личиной милосердия кровожадность свою. Они боялись ненавистной

молвы, совершая ненавистные дела; но я - я умышленно создал себе такую

славу, нарочно облек себя ужасом. Хочу и должен, чтобы имя мое стерегло

страхом границы наши крепче цепей и крепостей, чтобы слово мое было для

азиатцев верней, неизбежнее смерти. Европейца можно убедить, усовестить,

тронуть кротостию, привязать прощением, закабалить благодеяниями; но все

это для азиатца несомненный знак слабости, и с ними я, прямо из

человеколюбия, бываю жесток неумолимо. Одна казнь сохранит сотни русских от

гибели и тысячи мусульман от измены. Евстафий Иванович! Многие могут не

верить словам моим, потому что всякий скрывает природную злость и личную

месть под отговорками в необходимости, всякий с чувствительною ужимкою

говорит: "право, я бы сердечно хотел простить, но рассудите сами: могу ли

я? Что ж после этого законы? Где общая польза?" Я никогда не говорю этого;

на глазах моих не видят слезинки, когда я подписываю смертные приговоры, но

сердце у меня обливается кровию!

Алексей Петрович был тронут; в волнении он прошелся несколько раз по

палатке, потом сел и продолжал:

- Никогда со всем тем не была столь тяжка для меня обязанность

наказывать, как сегодня. Кто, подобно мне, потерся между азиатцами, тот,

конечно, перестал верить Лафатеру и прекрасному лицу верит не более как

рекомендательному письму; но взгляд, но поступь и осанка этого Аммалата

произвели на меня необыкновенное впечатление: мне стало жаль его.

- Великодушное сердце - лучший вдохновитель разума, - сказал я.

- Сердце должностного человека, любезный друг, должно быть навытяжку

перед умом. Конечно, я могу простить Аммалата, но я должен казнить его.

Дагестан еще кипит врагами русских, несмотря на поклоны и уверения в

преданности; самые Тарки готовы подняться при первом ветре с гор; надобно

пресечь эти ковы казншо и показать татарам, что никакая порода не спасет

преступника, что все равны перед лицом русского закона. Прости же я

Аммалата, как раз все родственники наказанных прежде станут славить, что

Ермолов побоялся шамхала.

Я заметил, что уважение к обширному родству его будет иметь доброе

Скачать<<НазадСтраницыГлавнаяВперёд>>
(C) 2009 Электронные библиотеки